Направление:«Преступление против детства в годы Великой Отечественной войны 1941-1945 годов»
Тема:«Мамины глаза»
Жанр:рассказ
До войны мы были обычной семьёй. Я помню мамины счастливые глаза. Улыбка преображала её до неузнаваемости: она становилась красавицей! От неё исходил такой свет, что хотелось радовать её всё чаще и чаще… Я помню мамины счастливые глаза…. А ещё помню боль, отражённую в них, и безнадёжность. Как изменила война любимые мамины глаза!
Шла осень 1941 года. В нашей деревне остались только старики и женщины с детьми, все мужчины ушли на фронт. Ещё в конце лета мы получили похоронку на отца, а ведь так надеялись и верили, что всё будет хорошо. В семье нас было четверо детей. Я был самым старшим: мне было двенадцать, близнецам - десять, а самой младшей Анюте – всего год. Утром, позавтракав, мы с братьями уходили в школу, а мама с Анютой оставались на хозяйстве. У нас были куры, корова, благодаря которым, мы планировали не голодать зимой. Но всё это было в сентябре 1941 года. Тогда мы ещё не знали, что нам предстоит пережить…
Утром я проснулся от непонятых разговоров: говорили люди, но на чужом языке. Выглянув в окно, я увидел, как по деревне на мотоциклах едут солдаты в запыленной и незнакомой для меня форме. На головах крепко сидели железные каски с маленькими рожками, на лице – большие очки. К окну подошла мама. Увидев происходящее, она закрыла занавески, а нам сказала сидеть тихо. Тогда я впервые увидел в глазах мамы страх. Нет, не за себя – за нас. Этот взгляд напугал и меня, но я был ребёнком и был уверен, что с мамой рядом любая неизвестность будет пережита, что она нас всегда защитит.
Фашисты подъехали к зданию школы, в дальнейшем это был их штаб. С этого дня в школу мы больше не ходили, да и вся наша жизнь сильно изменилась. Они отобрали у жителей деревни весь скот, нам тоже пришлось проститься со своими коровой и курами. Они не побрезговали забрать даже часть продуктов, как мать ни умоляла оставить еду детям.
Жизнь в оккупированной деревне становилась всё голоднее и страшнее. Мама уже начала считать каждую картофелину, которую кидала в суп, а крупу измеряла маленькими горсточками. О каше вообще пришлось забыть. Продуктов с каждым днём становилось всё меньше и меньше. Нам постоянно хотелось есть. Мы плакали. А мамин огонь во взгляде становился всё тусклее.
К концу октября речка ещё не затянулась льдом, и мы с моим другом Толькой отправились на рыбалку: уж очень нам хотелось порадовать своих домочадцев хотя бы мелкой рыбёшкой. Из длинной ветки сделали удочки, из прочной стальной проволоки выпилили крючки, а вместо лески примотали прочную нитку. Вот нехитрое снаряжение рыбака и готово! Оставалось только накопать червей. Мы решили это сделать недалеко от школы, рядом с коровником. Почему-то мы решили, что в такое время года они непременно прячутся там. Пока мы искали червей, наткнулись на кабель, он тянулся от школы. Толик решил разрубить его лопатой, но я попытался уговорить его не делать этого: я понимал, что нас тут же схватят фрицы. Не успел я опомниться, как увидел, что друг замахнулся, со всего размаху ударил по кабелю острием лопаты и перерубил его.
- Толька, что ты натворил? Убегаем! Сейчас немцы будут тут, и тогда нам точно достанется по полной, - попытался я уговорить товарища.
Толик не сдвинулся с места, сказав:
- Мой папка героем погиб из-за этих. Не могу я предать память о нём. Он велел мне быть мужчиной. Не боюсь я никого!... Ненавижу!
Я видел, как из школы уже бежали фашисты, и успел спрятаться. Они схватили Толика и начали избивать: они пинали мальчишку, били прикладами по голове. Потом один из немцев схватил лопату и начал копать яму, затем его сменил другой, так как в такую погоду это было сделать достаточно сложно. Я спрятался в лесу и боялся даже дышать. Они столкнули Толика в яму и начали закапывать живьем. Только сейчас до меня стало доходить, что происходит и во что мы вляпались. Я побежал прямиком к его матери, быстро объяснив ей всё. Я помню глаза тёти Даши, полные ужаса и решимости. Через мгновение она уже подбежала к этому месту. Но немцы не подпустили ее, и все её попытки были напрасными. Когда солдаты закопали яму, они принялись утрамбовывать её ногами. Материнское сердце не выдержало, одним рывком мама Толика оказалась на месте и принялась руками разгребать землю, а военные лишь злобно смеялись, наблюдая за этим. Затем один из них передернул затвор автомата и расстрелял женщину, а после фашисты просто развернулись и ушли, что-то весело насвистывая. Так я потерял лучшего друга. Потом я ещё долго вскакивал по ночам от пережитого. Эта картина до сих пор стоит у меня перед глазами.
Наступила зима, мы все реже выходили из дома, чтобы не попадаться на глаза ненавистным врагам. Последнее время они просто озверели: могли запросто расстрелять за то, что ты не так посмотрел, не там прошел. Когда мама разговаривала с соседкой, я услышал, что наши войска уже близко, нам надо было лишь немного подождать, и нас освободят. Как же я этого ждал! Да что я – вся деревня этого ждала! Мне очень хотелось жить так, как мы жили до войны. Я хотел ходить в школу, на рыбалку, гонять с мальчишками в футбол. Хотел просто радоваться жизни. Я скучал по маминым счастливым глазам, которые и нам, детям, дарили душевное тепло. Но моим ожиданиям не суждено было оправдаться…
Однажды поздним вечером всех жителей деревни собрали возле школы. Нам приказали построиться, а затем нас начали делить. Всех стариков и женщин с младенцами согнали в сарай. Мама с Аней тоже оказались там. А мы с братьями остались на улице. Когда нас разнимали с мамой, я запомнил её прощальный взгляд. Там больше не было жизни. Там была обречённость.
На улице нас осталось не больше двадцати пяти человек. Я представить в самом страшном сне не мог, что произойдет дальше. А эти звери закрыли сарай на засов, облили его бензином и подожгли. Вы можете себе представить! Подожгли живых людей! Подожгли наших бабушек, мам, сестёр! Что творилось с нами, оставшимися на улице, трудно даже описать словами. Но ещё более страшное творилось с теми, кто был взаперти. Я и сейчас слышу душераздирающие крики взрослых и плач детей. Мне кажется, я пропитался насквозь этим страшным запахом смерти. Я не понимал, почему нас лишили мамы и сестры. Я стоял и не мог пошевелиться. Братья бились в истерике, а я осознал лишь одно: теперь на мне ответственность за братьев, ведь я единственный, кто у них остался. В этот день мне пришлось повзрослеть.
Не дождавшись, пока сарай догорит, немцы нас погнали из деревни в сторону города. Я не знаю, сколько мы шли. Мы очень замерзли и сильно хотели есть, а фашисты постоянно нас подгоняли, тыча автоматами в спину.
Вдруг в небе над нами появился самолет. Немцы засуетились, начали прятаться, а у нас появилась возможность сбежать. Я схватил близнецов и рванул в ближайший лесок. Мы долго бежали не останавливаясь. И лишь когда выстрелы и взрывы чуть стихли, я разрешил братьям отдохнуть. Когда мы перевели дух, двинулись дальше. Я понимал, что наши совсем близко. Мне приходилось подбадривать братьев, потому что они были совсем без сил. Наконец мы вышли на лагерь наших солдат - счастью моему не было предела. Вот они, родимые! Они не дошли до нашей деревни всего километров пять.
Нас накормили и уложили спать в теплых палатках. Мне кажется, я не спал так хорошо с самого начала войны. Мне снились мама и папа с Анютой, снился мой друг Толик. Мы бегали с ними по лужайке, собирали полевые цветы, купались в речке, веселились. Там, во сне, мы были по-настоящему счастливы. А в жизни я так и не встретил больше таких глаз, как у мамы: родных, тёплых, заботливых, умеющих одним взглядом зажечь сердце.
