Сценарий «Час памяти о геноциде советского народа в годы Великой Отечественной войны»
Ведущий 1: Тишина. Это самое страшное, что остается после войны. Не взрывы, не крики. Тишина… Пустой дом… Накрытый стол, за которым никто не сидит… Калитка, которую больше никто не откроет…
Ведущий 2: 19 апреля 1943 года мир впервые назвал это слово — «геноцид». Не битва, не военные потери. Уничтожение тех, кто не держал оружия. Тех, кто просто жил — растил хлеб, растил детей, ставил самовар по вечерам.
Сегодня мы не будем перечислять цифры. Мы просто посидим в тишине. И послушаем…
На сцену выходит девушка в черном, на ее руке повязка с номером, в руках ботинки…
Чтец 1:В архивах пишут сухо: «Освобождено столько-то. Остальные уничтожены». Бумага не плачет. Но за каждой цифрой — горло, которое хрипело: «Пить». Человек, который ещё минуту назад дышал.
Эти — чьи? Не знаю. Знаю только, что их хозяин пытался. Не успел. Лежит теперь в общем рву. Без имени. Без крика.
В это время за кулисами раздаются строки в микрофон
Голос из прошлого (запись, шёпотом):
«Меня спрятали. Сказали: молчи. Я слышал сапоги, потом крик, потом ничего. Тишина. Она страшнее крика».
Чтец 1:
Мы хотим забыть. Пожалуйста, не надо…Но этот голос из-под земли будет звучать всегда.
Чтец уходит.
Ведущий 1: Тринадцать с половиной миллионов. Не солдат. Мирных. Тех, кто спал в своей постели, вел хозяйство, писал письма. Их сгоняли в ямы, в церкви, в сараи. Расстреливали на глазах друг у друга.
Ведущий 2: Потом приезжали следователи... Каждому — номер, каждому — строчка в акте. Но разве можно сосчитать горе?
Ведущий 1: Зачем об этом говорить? Затем, что молчание — это вторая смерть. Если мы замолчим — они умрут окончательно.
Ведущие уходят. На сцену выходят две девочки-подружки.
Подруга 1: Завтра выпускной, белое платье, цветы, ты волнуешься?
Подруга 2: Ужасно. Главное, чтобы туфельки не натерли. А потом учиться пойдем… Я вот учителем стану, а ты в медицину пойдешь, как всегда мечтала. Будем писать друг другу письма.
Подруга 1: А через 5 лет замуж, за летчиков. Будем собираться по воскресеньям и пить чай, слушать пластинки.
Подруга 2: А через 10 лет привезем в наш родной город наших детей. Посадим сад, будем вспоминать, как сидели здесь, болтали и ничего не боялись.
Голос за кадром, подруги обнимаются, закрывая друг друга (Внимание! Говорит Москва!), после объявления Левитана:
Ведущий 2: Это было лето 1941 года. Выпускной отменили. Через месяц их город заняли. Первую расстреляли у рва вместе с учителями. Вторую угнали в Германию — она не вернулась. Педагогического не будет. Медицинского не будет. Яблонь не будет. И чая с вареньем по воскресеньям — тоже.
Ведущий 1: Кто-то должен был это запомнить. Записать. Чтобы в Нюрнберге мир сказал: «Это не война. Это убийство». Эти люди — следователи Чрезвычайной комиссии. Они приезжали в освобождённые деревни, садились за стол — вот такой, — и слушали. Тех, кто выжил. Они не имели права плакать. Только записывать.
СЦЕНКА 3: «БЕЗ СРОКА ДАВНОСТИ» (МОНОЛОГ ВОЕНАЧАЛЬНИКА)
Военачальник:
«Акт. О зверствах в деревне…» Дальше — цифры. Но я их не помню. Я помню лица.
Вот эти ботинки. Вещдок. Мужские, разношенные. Хозяин — учитель. Его расстреляли на глазах у учеников. Записал. А как не записать?
Перелистывает папку, читает:
«Свидетельница Петрова, 72 года: “Увели всех. Кого не убили сразу — кидали в яму живыми. Один кричал долго. Потом затих”». Я спросил: «Вы не ошиблись?» Она сказала: «Своих односельчан я узнаю по голосу». И заплакала. А я не заплакал. Не имел права.
Пишет, проговаривая:
«Пункт первый. Признать геноцидом.
Пункт второй. Сроку давности нет.
Пункт третий. Свидетели — вот они. Мёртвые не говорят. Но я слышу их каждую ночь. Они спрашивают: “А вы сделали всё, чтобы это не повторилось?”»
Закрывает папку, смотрит в зал.
Я сделал. Я записал. А вы?
Звук колокола
Ведущий 2: есть место, где папки не нужны. Хатынь…Март 1943 года. Деревню сожгли вместе с людьми. Спаслись единицы. Там сейчас мемориал. Не горят свечи, но звонят колокола. Чтобы не забыли.
Ведущий 1: А когда колокол затихает – слышно другое. Женщину, которая не ушла. Которая осталась здесь, на этой земле. С пустыми руками.
На сцену выходит женщина в платке, с фотографией и плюшевой игрушкой.
Женщина:
Я всё думаю: а вдруг они просто заблудились? Ушли в поле — и не вернулись. А я жду. Кричу: «Ужин!» А в ответ — тишина.
Мне говорят: «Не вспоминай — легче будет». А я вспоминаю. Как они смеялись. Как звали меня. Как я гладила их волосы.
Иногда мне кажется: сейчас проснусь — а они тут. Тянут за подол: «Ма, вставай, солнце высоко». Иду на кухню, наливаю чай. А потом вспоминаю: чашки разбиты. Дом пуст.
Я не буду плакать. Если я заплачу — они умрут по-настоящему. А они живы. Во мне. В каждом моём вздохе.
Ведущий1: Мать ушла. А вопрос остался. Тот самый, который она не задала: «Сколько ещё таких, как ты? Кто лежит в земле без имени?»
Мы знаем цифры погибших. Но мы никогда не узнаем, сколько из них остались безымянными. Сколько до сих пор лежат в забытых ямах, в лесах, на месте сожжённых деревень. Их имена не выбиты на памятниках. Их нет в архивах. Они — та самая тишина, о которой мы говорили в самом начале.
Ведущий 2:
Есть проект, который пытается эту тишину нарушить. Он называется «Без срока давности». Не ради громких слов. А ради того, чтобы поднять из земли тех, кого мы до сих пор не нашли. Чтобы дать имя тому, у кого его отняли дважды — сначала пулей, а потом забвением.
Ведущий 1:
Это не про прошлое. Это про нас с вами. Пока последняя безымянная могила остаётся ненайденной — война не кончилась. Она продолжается в нашем молчании. И только когда каждый, кто лежит в земле, обретёт своё имя и свой последний покой, можно будет сказать: мы сделали всё.
ВИДЕО:
Проект «Без срока давности» — это напоминание. О том, что память не имеет срока. И поиск — тоже.
ЗВУЧИТ ПЕСНЯ БУХЕНВАЛЬДСКИЙ НАБАТ
